Как согласовывал Антон Павлович Чехов, в случае если у нас все еще и нет научных дел что касается блинов, то это объясняется просто тем, что есть блины во много раз проще, чем ломать мозги над ними… Поэты, в отличие от научных работников мужей, блин воспели: «Они сохраняли в жизни мирной привязанности милой старины; у них на Масленице жирной водились русские национальные блюда - блины»

       Блины живут уже наиболее тыс. лет, их жизненный путь стартовал, учитывая мнение Чехова, «с самого, как говориться, древлеславянского ab ovo...» Они были замечены на свет до зарождения русской литературы и ситуации и, само собой, до пробуждения национального и социального самосознания. Древнерусское «блинъ» восходит к наиболее старинному «млинъ», а здесь уж абсолютно близко до слова «молоть», правда, доподлинно неизвестно, что непосредственно – муку либо чепуху? Процесс приобщения к блинам прошел на Руси довольно органично. Наверное, лишь одно сопоставимо с ними по значимости – самовар, коий, как и блины, изобретен, по замечанию Антона Павловича, «русскими мозгами» Не даром же в основной массе ресторанов мира блины именуют понятным нам словом blini.

       Блины – неотъемлемая приспособление Масленицы. Так было порой, вначале знаком торжества работали пироги с сыром и хворосты.

       На Масленицу тесто для блинов ставили, соблюдая разные ритуалы. В 1 местах на восходе луны в тесто прибавляли снег, в иных – дожидались, как скоро на небе будут замечены звездные небеса, и тогда уже ставили первую опару для блинов, в 3 – хозяйки выходили вечером готовить опару на речку, озеро либо к колодцу. Порой 1 блин ставили на окошко, порой выносили его попрошайкам на помин усопших. Как говорится весь процесс изготовления блинов являлся таинством, и хозяйки готовили блины молчком от хозяйственных и особенно от посторонних.

       Для членов монаршей фамилии Романовых блины на Масленицу готовили абсолютно иначе.

       Историк Константин Гошев сообщает, что в старину в Столице в Обжорном ряду меж Ильинскими и Владимирскими воротами сновали блинщики и блинщицы с деревянными лотками. На них – сбитень и стопка блинов, от коих валил пар и исходил волнующий аромат. Здесь же стояли кувшинчик с маслом и банка с сахарным песком. В пост блины смазывали, естественно, постным маслом, в скоромные дни – топленым. Каждый блин стоил копейку.

       А вот как описывает масленичное застолье Иван Шмелев в романе «Лето Господне»: «Две стряпухи не поспевают печь. На сковородках, с тарелку, «черные» блины пекутся и гречневые, румяные, кладутся в стопки, и ловкий десятник Прошин, с серьгой в ухе, шлепает их о стол, как бы выдает по плеши. Слышится сочно – ляппп! Всем по череду: ляп.. ляп.. ляпп! Пар идет от блинов винтами. Я наблюдаю от двери, как складывают их в четверку, макают в горячее масло в мисках и чавкают. Пар валит изо ртов, с голов...»

       Но блин не одинок. Около него «рыбы, икорницы в хрустале, во льду, сиги в петрушке, красная семга, лососина, белорыбица-жемчужница, с зелеными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы сыру, хрящ осетровый в уксусе, вазы со сметаной, в коей торчком ложки, розовые масленки с золотистым кипящим маслом на конфорках, графинчики, бутылки».

       Блины известны и любимы фактически во всех государствах мира. По древней обыкновению почти все льежские семьи накануне Рождества пекут boukete – валлийские блинчики из гречневой муки с изюмом либо ломтиками яблок, посыпают сахаром и обедают, запивая подогретым вином. Ирландцы замешивают тесто из молока, яиц, растительного масла и муки, сахарной пудры, рома, специй и пекут изящные блинчики, складывают их стопкой, посыпают сахаром и обкладывают ломтиками лимона. В голландских закусочных востребованы блинчики pannekoeken с яблоками, засахаренным имбирем, смородиной, ветчиной либо сыром. В Англии, где, аналогично как и в Российской Федерации, блины связаны с Масленицей, присутствует этнический обычай – подбрасывание блинчика на сковороде. В этом увлекательном процессе непременно принимет участие вся семья, а приготовленные следовательно и вовсе не упавшие на пол блинчики обедают с лимоном и сахаром на сладкое.

       Но любовь к блинам, как и любое мощное чувство, имеет возможность закончиться трагично. Подтверждение тому – нежданная кончина чеховского героя, надворного советника Подтыкина: «Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил 2 верхних, самых страстных блина и аппетитно шлепнул их на собственную тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки...» Бедный чревоугодник «…млея и задыхаясь, повернул оба блина в трубку, с ощущением выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот...» И неожиданно автор быстро прерывает повествование, внезапно меняя сюжетную линию. «Но здесь его хватил апоплексический удар...» Трагичный, хотя закономерный конец обжоры! Недаром искусные едоки нарочно готовили желудки к Масленице, о чем сообщает А.П. Чехов: «Перед Масленицей сходи к мастеру и полуди свой желудок...»

       …Вот такой он, старинный, хотя не чуждый наши времена, податливый, хотя порой добродушный, жадный не столько на сковородку, но и на авантюру, его величество блин. Образ его колоритен, поведение непредсказуемо, также, самого первого, коий практически постоянно проявляет себя в равной степени – практически постоянно комом… Традиционная литература возвращается и станет возвращаться к данной теме, расчитывая раскрыть глубинные секреты блина. В нашей же душе блинные мотивы пробуждают светлое чувство сытости и умиротворенности.